Неточные совпадения
На улице опять
жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики.
Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть, и голова его совсем закружилась, — обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день.
Между тем
жара начала понемногу спадать; в природе стало все поживее;
солнце уже подвинулось к лесу.
И Вронскому и Анне московская жизнь в
жару и пыли, когда
солнце светило уже не по-весеннему, а по-летнему, и все деревья на бульварах уже давно были в листьях, и листья уже были покрыты пылью, была невыносима; но они, не переезжая в Воздвиженское, как это давно было решено, продолжали жить в опостылевшей им обоим Москве, потому что в последнее время согласия не было между ними.
Признаться сказать, ни в какое время года Колотовка не представляет отрадного зрелища; но особенно грустное чувство возбуждает она, когда июльское сверкающее
солнце своими неумолимыми лучами затопляет и бурые, полуразметанные крыши домов, и этот глубокий овраг, и выжженный, запыленный выгон, по которому безнадежно скитаются худые, длинноногие курицы, и серый осиновый сруб с дырами вместо окон, остаток прежнего барского дома, кругом заросший крапивой, бурьяном и полынью и покрытый гусиным пухом, черный, словно раскаленный пруд, с каймой из полувысохшей грязи и сбитой набок плотиной, возле которой, на мелко истоптанной, пепеловидной земле овцы, едва дыша и чихая от
жара, печально теснятся друг к дружке и с унылым терпеньем наклоняют головы как можно ниже, как будто выжидая, когда ж пройдет наконец этот невыносимый зной.
Вы раздвинете мокрый куст — вас так и обдаст накопившимся теплым запахом ночи; воздух весь напоен свежей горечью полыни, медом гречихи и «кашки»; вдали стеной стоит дубовый лес и блестит и алеет на
солнце; еще свежо, но уже чувствуется близость
жары.
Весеннее
солнце взошло, и
жар уже наспевал.
Для северного глаза все было поразительно: обожженные утесы и безмолвие пустыни, грозная безжизненность от избытка
солнца и недостатка влаги и эти пальмы, вросшие в песок и безнаказанно подставляющие вечную зелень под 40°
жара.
Солнце уж высоко;
жар палит: в деревне вы не пойдете в этот час ни рожь посмотреть, ни на гумно.
Жара была невыносимая; лошади по песку скоро ехать не могли, и всадники не знали, куда деться от
солнца: они раскраснелись ужасно и успели загореть.
Потом станция, чай, легкая утренняя дрожь, теньеровские картины; там опять живая и разнообразная декорация лесов, пашен, дальних сел и деревень, пекущее
солнце, оводы, недолгий
жар и снова станция, обед, приветливые лица да двугривенные; после еще сон, наконец, знакомый шлагбаум, знакомая улица, знакомый дом, а там она, или он, или оно…
Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на море. Море — как зеркало, как ртуть: ни малейшей ряби. Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего
солнца. Какие мягкие, нежащие глаз цвета небес и воды! Как ослепительно ярко блещет
солнце и разнообразно играет лучами в воде! В ином месте пучина кипит золотом, там как будто горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные воды.
Жара в накаленном в продолжение целого дня
солнцем и полном народа большом вагоне третьего класса была такая удушливая, что Нехлюдов не пошел в вагон, а остался на тормазе.
В полдень мы дошли до водораздела.
Солнце стояло на небе и заливало землю своими палящими лучами.
Жара стояла невыносимая. Даже в тени нельзя было найти прохлады. Отдохнув немного на горе, мы стали спускаться к ручью на запад. Расстилавшаяся перед нами картина была довольно однообразна. Куда ни взглянешь, всюду холмы и всюду одна и та же растительность.
3 часа мы шли без отдыха, пока в стороне не послышался шум воды. Вероятно, это была та самая река Чау-сун, о которой говорил китаец-охотник.
Солнце достигло своей кульминационной точки на небе и палило вовсю. Лошади шли, тяжело дыша и понурив головы. В воздухе стояла такая
жара, что далее в тени могучих кедровников нельзя было найти прохлады. Не слышно было ни зверей, ни птиц; только одни насекомые носились в воздухе, и чем сильнее припекало
солнце, тем больше они проявляли жизни.
Солнце уже и за полдни перешло, а обоз только половину дороги прошел. Пыль,
жара,
солнце так и печет, а укрыться негде. Голая степь, ни деревца, ни кустика по дороге.
— Ну, теперь начнется десять тысяч китайских церемоний, — проворчал Веревкин, пока Половодов жал руку Привалова и ласково заглядывал ему в глаза: — «Яснейший брат
солнца… прозрачная лазурь неба…» Послушай, Александр, я задыхаюсь от
жары; веди нас скорее куда-нибудь в место не столь отдаленное, но прохладное, и прикажи своему отроку подать чего-нибудь прохладительного…
Солнце только что своротило с полудня и льет с безоблачного неба на землю обильные потоки ослепительного блеска и нестерпимого, жгучего
жара.
Бежит олень, летит златорогий, серебряным копытом хочет в воду ступить. И станет от того вода студена́, и пойдет
солнце нá зиму, а лето на
жары.
Мадридское"сиденье"было для меня в физическом смысле довольно утомительно. Я — северянин и никогда не любил
жары, а тут летний зной начал меня подавлять. Мой коллега Наке, как истый южанин, гораздо бодрее меня нес свою корреспондентскую службу, бегал по городу и днем, и даже в полдень. А я выходил только утром, очень редко от 12-ти до 4-х, и начинал"дышать"только по заходе
солнца, когда, собственно, и начиналась в Мадриде бойкая жизнь.
Головы отяжелели от
жары,
солнца и неудобного сиденья.
В половине июня начались уже сильные
жары; они составляли новое препятствие к моей охоте: мать боялась действия летних солнечных лучей, увидев же однажды, что шея у меня покраснела и покрылась маленькими пузыриками, как будто от шпанской мушки, что, конечно, произошло от
солнца, она приказала, чтобы всегда в десять часов утра я уже был дома.
В сто сорок
солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была
жара,
жара плыла —
на даче было это.
Через минуту мы уже были на вышке, в маленькой комнате, которой стены были разрисованы деревьями на манер сада.
Солнце в упор палило сюда своими лучами, но капитан и его товарищ, по-видимому, не замечали нестерпимого
жара и порядком-таки урезали, о чем красноречиво свидетельствовал графин с водкой, опорожненный почти до самого дна.
Апрельское
солнце ласково заглядывало в кухню, разбегалось игравшими зайчиками по выбеленным стенам и заставляло гореть, как
жар, медную посуду, разложенную на двух полках над кухонным залавком.
Они теснились одна возле другой, громоздились одна на другую, и сквозили, и пузырились. Золото, серебро, цветные изразцы, как блестящая чешуя, покрывали дворец сверху донизу. Когда
солнце его освещало, нельзя было издали догадаться, дворец ли это, или куст цветов исполинских, или то жар-птицы слетелись в густую стаю и распустили на
солнце свои огненные перья?
Июньское горячее
солнце было уже высоко и начинало порядком допекать ходоков, но они не чувствовали
жара в ожидании предстоявшего объяснения с генералом.
— Сами посудите, Миколай Герасимович, — с
жаром заговорил Полиевкт Сергеевич, — четырнадцатилетний мой хлопчик рассказывает вдруг мне, старику-отцу, что земля какой-то шар и даже, что он ходит кругом
солнца, а не
солнце кругом земли… Я его хвать за чуб, трясу да приговариваю: «Не бреши, не бреши». Ну и взял его из гимназии. Теперь табун стережет в станице, там глупостей не наберется.
Солнце было близко к своему ночлегу, но
жар и духота давали еще себя чувствовать…
Несмотря на
жару, часть съехавших на берег моряков, соблазненная проводниками, отправилась в горы, Ашанин и несколько других решили совершить эту прогулку в окрестности завтрашним ранним утром до восхода
солнца, а пока сделали визит консулу и заглянули в фунчальские магазины.
Огромная, крытая ковром столовая с длинными столами и с диванами по бортам, помещавшаяся в кормовой рубке, изящный салон, где стояло пианино, библиотека, курительная, светлые, поместительные пассажирские каюты с ослепительно чистым постельным бельем, ванны и души, расторопная и внимательная прислуга, обильные и вкусные завтраки и обеды с хорошим вином и ледяной водой, лонгшезы и столики наверху, над рубкой, прикрытой от палящих лучей
солнца тентом, где пассажиры, спасаясь от
жары в каютах, проводили большую часть времени, — все это делало путешествие на море более или менее приятным, по крайней мере для людей, не страдающих морской болезнью при малейшей качке.
После
жары и духоты внизу — здесь, в этих аллеях, по которым бесшумно катилась коляска, было нежарко.
Солнце близилось к закату, и лучи его не так палили. Чистый воздух напоен был ароматом. Высокое небо цвета голубой лазури глядело сверху, безоблачное, прелестное и нежное.
Хуже этой комнаты трудно было себе представить. Небольшая кровать под мустикеркой, кривой стол и два плетеных стула составляли всю меблировку.
Жара в комнате была невыносимая, и на окне болталась одна жалкая сторка, не представлявшая защиты от палящего
солнца. Француз заметил полнейшее разочарование, выразившееся на лице молодого приезжего, и поспешил сказать...
Солнце пекло смертно. Пылища какая-то белая, мелкая, как мука, слепит глаза по пустым немощеным улицам, где на заборах и крышах сидят вороны. Никогошеньки. Окна от
жары завешены. Кое-где в тени возле стен отлеживаются в пыли оборванцы.
Крепко стиснув зубы, Матвей оглядывался назад — в чистом и прозрачном небе низко над городом стояло
солнце, отражаясь в стёклах окон десятками огней, и каждый из них дышал
жаром вслед Матвею.
Жара страшная, десять верст ходьбы все-таки изрядно; пыль столбом стоит,
солнце печет.
Жар давно свалил, прохлада от воды умножала прохладу от наступающего вечера, длинная туча пыли шла по дороге и приближалась к деревне, слышалось в ней блеянье и мычанье стада, опускалось за крутую гору потухающее
солнце.
Яркое
солнце с безоблачного неба жадно охватывало землю своими жгучими лучами. В Петергофе невыносимая
жара умерялась испарениями окружающей влаги.
— Лед этих обетов быстро тает под
солнцем невинных прелестей… Наивное выражение глаз, подобных глазам княжны Варвары, имеет действие тропической
жары…
Высокое
солнце лило на землю нетерпеливый
жар, но остывшее море перехватывало его и пускало в воздух острый холодок.
Рикш делается жалко — в невыносимую
жару они бегут гораздо быстрее петербургских извозничих лошадей, обливаясь потом, который катится с них градом, синие рубахи и шаровары хоть выжми, полуобритые головы с традиционными косами совершенно открыты палящим лучам
солнца.
Жара прямо невозможная! 50° по Цельсию на
солнце, вечером 30°, ночью немножко меньше, духота и пыль едкая, засоряющая все поры тела, глаза, нос, уши и постоянно оставляющая в пересохшем рту впечатление горсти песку.
Для многих она покажется непонятною; для многих даже невыносимы палящие лучи летнего полдневного
солнца, которое, отражаясь в воде, действует с удвоенною силою; но я всегда любил и люблю
жары нашего кратковременного лета.
Эйхлер говорил с таким убеждением, с таким
жаром злодейского восторга, так живо описал свои планы, что у старика отошло сердце, как от вешнего луча
солнца отходит гад, замиравший в зиму; огромные уши зашевелились под лад сердца, словно медные тарелки в руках музыканта, готового приударить ими под такт торжественной музыки. Пожав руку племяннику, Липман произнес с чувством тигрицы, разнежившейся от ласк своего детенка...
Солнце удалялось от полудня; лучи его уже косвеннее падали на землю; тень дерев росла приметно, и
жар ослабевал. Все расстались друзьями. Карета, запряженная рыжими лошадками, тронулась; и опять, по правую сторону ее, на высоком, тощем коне медленно двигался высокий офицер, будто вылитый вместе с ним.
— Как может быть хорошо женщине в ее положении в эту невыносимую
жару, когда окна на
солнце, — сказала Варвара Алексеевна, ее мать. — И без жалузи или маркиз. У меня всегда маркизы.
Во всей природе видит дикарь человекоподобную жизнь, все явления природы производит от сознательного действия человекообразных существ Как он очеловечивает ветер, холод,
жар (припомним нашу сказку о том, как спорили мужик-ветер, мужик-мороз, мужик-солнце, кто из них сильнее), болезни (рассказы о холере, о двенадцати сестрах-лихорадках, о цынге; последний — между шпицбергенскими промышленниками), точно так же очеловечивает он и силу случая.
Небо — синее и горячее,
солнце жжет; тенистый сад на горе, словно изнемогши от
жары, неподвижно дремлет.
Лежу у опушки лесной, костер развёл, чай кипячу. Полдень,
жара, воздух, смолами древесными напоенный, маслян и густ — дышать тяжело. Даже птицам жарко — забились в глубь леса и поют там, весело строя жизнь свою. На опушке тихо. Кажется, что скоро растает всё под
солнцем и разноцветно потекут по земле густыми потоками деревья, камни, обомлевшее тело моё.
Голодал он, и мерз, и на
солнце жарился, и переходы делал по сорока и пятидесяти верст в
жару и в мороз; случалось и под пулями бывать, да, слава богу, ни одна не задела.
Однажды Мартын Петрович сидел в биллиардной, прохладной комнате, в которой никто никогда ни одной мухи не видал и которую сосед наш, враг
жары и
солнца, — оттого очень жаловал.